СЛОВО РЕДАКТОРА

Уютная тележка журнала "Пятая Волна" поздравляет всех своих читателей с международным днём Писателя.

Сейчас принято думать, что праздник этот умрет к следующему марту вместе с писательской профессией, ведь каждый может написать промт и выдать контент "Поэма Гомера о путешествии Трампа по островам Эпштейна" или "Трагедия Шекспира о любви Пушкина и Марлен Дитрих".
Но что-то мне подсказывает, что мы не проиграем в этой войне, смайл.

Продолжаем знакомить вас с авторами весеннего номера "Пятой Волны"

Последний поэт журнала, по списку, но не по силе, горький и мудрый СЕРГЕЙ ШЕРЕШЕВСКИЙ

***

Когда, сапожникам и солдатам
понятный, свой, корефан, земеля,
я вдруг перестану ругаться матом
и предпочту аромат камелий
крепкому запаху табака,
мне будет можно сказать “Пока!”

Нерв мой есть вервие толщью в палец,
его струною арфы Эола
числить, сказал бы, наивно малость.
Иного стихосложенья школу
я посещал в проходных дворах
и позже, будучи в докторах.

К тонким материям непривычный
(детство в брезенте, а не в дениме),
слог редьярдов и голос зычный
я различаю. Прочее — мимо.
Хоть не противен мне Эпиктет
принятию предпочту кастет.

Впрочем, когда мы врагов зароем
(нашей волей настанет zvezda им),
признаю: истинные герои —
те, кто справился с ожиданием,
Рук не испачкав, кровь не пролив.
Бог — он с ними. Бог тоже брезглив.

Учёные до сих пор не определились с датой первого ареста Михаила Юрьевича Лермонтова.

Нет, вы понимаете?

Мы, значит, на Марс собираемся лететь, лишь бы отсюда подальше, генетический код динозавров вскрыли (и где, кстати, динозавры на улицах?), наши машины беспилотны, а механические птицы убивают нас лучше живых хичкоковских. Будущее наступило, а ясности с датой первого ареста Лермонтова нет.

Это непорядочек

Человек старался, писал стихотворение "На смерть поэта", вызвал одобрение,не вызвал бурной реакции властей, старался-2 и старался-3, переписал так, что главный ценитель поэзии того времени, некто Николай Первый, отреагировал: "Приятные стихи, нечего сказать; я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова и, буде обнаружатся ещё другие подозрительные, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону".

Итак, автор старался и преуспел в старании, а мы не можем даже точно установить дату его ареста.

Я уж не говорю о последующих временах, где где-то во пьяном времени и пространстве умирают Введенский и Мандельштам, например.

Хотя, может быть, это высшее счастье поэта - раствориться в нигде. Но так мало кому везло.

По воле рока, так сказать.

Вот кстати, это выражение, впервые примененное Лермонтовым ( у Жуковского "По воле случая носимый,
Стремлюсь, куда велит мне рок" - все же несколько не то) отъюзанно в русской поэзии миллион раз до мышей в лице поэта Юрия Ряшенцева и мушки на лице актера Харатьяна.

Иль это нрав у нас такой?

Уже и рок умер, и воля теперь только политическая, а Михаил Лермонтов все пребывает четвертого марта под арестом Шрёдингера. То ли уже приняли, то ли ещё на воле. Рока. Пока. До вечера.

Такой день, как говорили ранее в сериале.

Продолжаем представлять авторов весеннего номера "Пятой Волны". И снова радость романа с продолжением, теперь документального - дневники голландского дипломата о жизни в СССР.

АДРИАН ЯКОБОВИЦ ДЕ СЕГЕД

Письма из СССР


Москва, 7 марта 1963 года

Вчера на пару с несколькими голландскими секретаршами, женами дипломатов и прочими дамами побывал на показе мод в ГУМе. Мне было любопытно взглянуть на это действо. Показывали весеннюю коллекцию 1964 года. Огромный зал с подиумом по центру и рядами кресел по бокам, как в театре. Зал был полный — в основном, разумеется, женщины. Показы проходили дважды в день. Манекенщицы произвели на удивление приятное впечатление. За редким исключением — красивые девушки, тщательно накрашенные и причесанные, не такие тощие, как наши манекенщицы. К сожалению, наряды демонстрировали и дамы среднего возраста, вроде г-жи С. или г-жи Т. [знакомые матери]. Показ сопровождался пояснениями по микрофону, а ансамбль (фортепиано, электрогитары, контрабас и ударные) исполнял танцевальные мелодии. Вещи, по мнению наших секретарш, были вполне симпатичными: оригинальными, пусть и несколько простоватыми, но вполне носибельными, в отличие от того, что демонстрируется у нас. Не знаю, насколько доступны они для местного населения. Зрители не проявляли никаких эмоций. Никто не хлопал — лишь вяло, в конце. В зале царила оглушающая тишина. Может быть, в ней выражалось ощущение: “нам все равно этого никогда не достать”?
    В минувшее воскресенье впервые побывал в Большом театре, на “Евгении Онегине”. Музыканты в оркестре были во фраках — редкость в социалистическом обществе, пусть и в обычных белых рубашках, но с лампасами на брюках.

Верите ли вы в переселение душ, как не верю в его я? Нет, правда, это отличная идея, но, к сожалению, совершенно лишённая какой-либо практической основы. Кроме одной - история мира и его отдельных сегментов циклична и в каждом таком сегменте можно найти фигуры если не тождественные, то очень близкие по значению, по модулю.

Пятого марта 1966 года умерла Анна Ахматова. Ровно через двадцать лет, пятого марта 1986 года родилась Вера Полозкова. Приблизительно в пятидесяти километрах от места смерти Ахматовой, для нашего исследования это немаловажно. Ибо души ленивы, смайл.

Голос поколения и голос поколения (ну, по крайней мере, женской половины русскоязычной популяции).

"Да как он смеет"
"Сравнить великую Ахматову с этой..."

Успокойтесь, как бы говорю я воображаемым оппонентам (кстати, в основном из мужской половины популяции). Вера Полозкова - великий русский поэт, как бы ни прискорбно было вам это признать.

Можно привести кучу забавных и серьезных аргументов в пользу похожести поэтики и судеб Ахматовой и Полозковой. Можно - такую же огромную - в опровержение оного тезиса. Но самое главное, как по мне, что роднит два этих невероятных голоса - заявление о том, что я, имярек, являюсь для себя центром мира, я - самосуществующая точка зрения на мир, такая, какая есть, я кричу, я шепчу, я плачу, я смеюсь, я делаю ошибки, люблю и ненавижу с одинаковой силой - но это я. Не мы. Не он и я. Не маленькая капля биомассы в вечном океане Вселенной. Не буквы в слове, не слова в строке.

Вере Николаевне здоровья и долгой ахматовской жизни, желательно без лагерей для сыновей, Анне Андреевне - бессмертия и радости там, где она сейчас ( и если всё-таки метемпсихоз существует, и душа Ахматовой сейчас в теле Веры Николаевны П - зажгите там, девушки, какие ваши годы, какие ваши тысячелетия).

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

O quae beatam, Diva Syprum et Memphin...
Hor.

Красотка очень молода,
Но не из нашего столетья,
Вдвоём нам не бывать – та, третья,
Нас не оставит никогда.

Ты подвигаешь кресло ей,
Я щедро с ней делюсь цветами...
Что делаем – не знаем сами,
Но с каждым мигом нам страшней.

Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.

АННА АХМАТОВА

* * *

Просыпаешься – а в груди горячо и густо.
Всё как прежде – но вот внутри раскалённый воск.
И из каждой розетки снова бежит искусство –
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.

Ты становишься будто с дом: чуешь каждый атом,
Дышишь тысячью лёгких; в поры пускаешь свет.
И когда я привыкну, чёрт? Но к ручным гранатам –
Почему-то не возникает иммунитет.

Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище;
Стиснешь руку – а под венец или под конвой, –
Разве важно? Граната служит приправой к пище –
Ты простой механизм себя ощущать живой.

ВЕРА ПОЛОЗКОВА

ЛЕТНИЙ САД

Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,

Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.

В душистой тиши между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.

И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.

И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.

А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.

Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.

И все перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.

АННА АХМАТОВА

ВКРАТЦЕ

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится".

ВЕРА ПОЛОЗКОВА

КАКАЯ ЕСТЬ. ЖЕЛАЮ ВАМ ДРУГУЮ…

Какая есть. Желаю вам другую
Получше. Больше счастьем не торгую,
Как шарлатаны и оптовики…
Пока вы мирно отдыхали в Сочи,
Ко мне уже ползли такие ночи,
И я такие слышала звонки!
Не знатной путешественницей в кресле
Я выслушала каторжные песни,
А способом узнала их иным…
Над Азией — весенние туманы,
И яркие до ужаса тюльпаны
Ковром заткали много сотен миль.
О, что мне делать с этой чистотою,
Что делать с неподкупностью простою?
О, что мне делать с этими людьми!
Мне зрительницей быть не удавалось,
И почему-то я всегда вклинялась
В запретнейшие зоны естества.
Целительница нежного недуга,
Чужих мужей вернейшая подруга
И многих — безутешная вдова.
Седой венец достался мне не даром,
И щеки, опаленные пожаром,
Уже людей пугают смуглотой.
Но близится конец моей гордыне,
Как той, другой — страдалице Марине, —
Придется мне напиться пустотой.
И ты придешь под черной епанчою,
С зеленоватой страшною свечою,
И не откроешь предо мной лица…
Но мне не долго мучиться загадкой:
Чья там рука под белою перчаткой
И кто прислал ночного пришлеца?

АННА АХМАТОВА

* * *

присягнули молчанию, выбрали край земли
поселились в изножье скал, в водяной пыли
метр над уровнем горя, будто летучие рыбы
и корабли

погрузились в забои памяти, где юдоль
неоплаканных мертвых, идущих с тобою вдоль
сна; устали бороться с болью, и стали - боль

весело с кинжалом ходить на бурю и петь в аду
сладко смерти вдогонку выть «я тебя найду»
но однажды вода тебя получает
и качает в руке, как крохотную звезду

ВЕРА ПОЛОЗКОВА

Я очень люблю книги, но практически никогда их не воровал. У меня, да, ушли сотни томов на "почитать", особенно жалко обезглавленных собраний сочинений, у меня много таких, без первого тома.

Единственный книжный грех - четырехтомник Михаила Жванецкого, взятый напрокат у моего главного редактора, не нынешнего, Максима Александровича, а прежнего, Ефима Леонидовича.

Видит бог, я пытался вернуть, смайл.

Я очень люблю Жванецкого, я был знаком с мастером, я сделал с ним очень классное большое интервью в позапрошлой жизни, я даже экранизировал его рассказ, представьте себе.
С детства - мелодиевская пластинка, затертые кассеты. Смешно. Очень смешно. Жванецкий - Высоцкий, аудио-воспитатели.
И вот в зрелом уже возрасте я взялся читать эти хронологически выверенные четыре тома.
Не смешно.
Грустно, виртуозно, горько, зло, нежно - что угодно, только не смешно.

Я проделал эксперимент, взял рассказы Вуди Аллена (два мира - два Шапиро, мы помним) - и стал читать по принципу бутерброда, один Жванецкий - один Аллен. Как писатель, Жванецкий круче на порядок. Как юморист - нет, не хуже. Он человек без свободы.

Как же хочется о женщине и боге, а надо о упавшем кране и местном колорите, мать бы его и мачеху.

А потом пришла свобода писать о том, о чем хочется, и он писал, и хорошо писал, но прайм уже ушел.
Юмору не нужна мудрость, хотя мудрости никогда не помешает немного юмора.

Но как же умел человек.
"Я пронес это чувство через войну, через ещё более трудное мирное время"
Как меня смешила эта фраза в юности. Дурачка.

А в писатели МихалМихалыча так, по большому счету, и не приняли. С поэтом Высоцким литературный ареопаг согласился лет через тридцать после его смерти.

Так что - ждать и надеяться, как писал великий не сразу Дюма в финале "Графа Монте-Кристо".

Как приятно начинать неделю на канале подобным образом, смайл.

Прямая речь главного редактора " Пятой Волны" Максима Осипова:

"Вот так будет выглядеть следующий, уже тринадцатый, номер “5-й волны”. О содержании его скоро напишу. На мой вкус (и не только на мой), номер получился великолепный. А пока что — обложка. Публикация намечается на 18 марта."

Знакомство с авторами весеннего номера "Пятой Волны " мы заканчиваем представлением
КИРИЛЛА КОБРИНА

Пост-мемуар (фрагмент)

Об Александре Моисеевиче Пятигорском

    “Милый Кирилл, — не без вялого раздражения сказал Пятигорский, — может быть, не будем указывать место и время издания вообще? Ну есть же, блядь, такой трактат, и все это знают. Любой заяц вам скажет”. Я не очень любил его состояния, когда речь заходила о зайцах. И все же дрожащим голосом возразил: “Нет, Александр Моисеевич, так нельзя. Это академическая книжка. Над нами смеяться будут”. Страх оказаться смешным был самым последним в списке способов повлиять на Пятигорского. Я это знал, но… сболтнул. Самое интересное, что он знал, что я это знаю. И что я сам понял, что сказал глупость. Он сжалился надо мной. “Валяйте, — сказал Пятигорский, делая правой рукой движение, будто устало отбрасывает от себя что-то надоевшее, — пишите там, что хотите”.
    Дело было не в том, что Пятигорский просто-напросто не помнил, что это за издание, или что он, не дай Бог, хотел кого-то обмануть. Конечно, нет. Ему было все равно, но не из-за внутренней расхлябанности или даже раздолбайства, нет, а потому, что вообще все равно, кто напечатал данный текст. Не лично Пятигорскому все равно, или Кириллу Кобрину, или Гордону Брауну. Оно все равно, ибо не имеют никакого значения обстоятельства распространения учения Будды и слов об учении Будды: это случилось и хорошо.

ПРЕМЬЕРА ТЕКСТА


Дети спят на борту – сладко спится им всем на рассвете,
повзрослевшие наши такие хорошие дети,
повзрослее, чем мы – оттого им и спится спокойно,
рано вышли из тьмы. Не ведутся на взрослые войны.

Улетают от нас. Остаёмся в цветущей пустыне.
Санным следом дорога к созвездиям ранним, неспелым,
никогда, ничего здесь исправить уже не успею,
лишь круги по воде, светлой истины нет и в помине,

хоть шаром покати – новогодним серебряным тонким,
или снежным – весь двор обведи гладкой солнечной лентой…
…Там от боли кричат – проклинают седьмое колено
нерождённых внучат невиновных детей, их потомство…

Не сумею, не выдохну, не поднимусь по откосу
мелкой осыпи, снова и снова сползающей книзу.
Мне – хватило бы смелости честно поставить вопросы,
а ответы найти – всё равно, что пройти по карнизу

в гололёд – я прошла бы, да времени, времени мало
мне отпущено, чем-то тяжёлым придавлены крылья,
и секундная стрелка по кругу несётся к финалу
глупой сказки про наше бессмертье и наше бессилье.

ОЛЬГА АНДРЕЕВА

Очень правильная и полезная инициатива наших пражских коллег

https://praguebooktower.cz/citarna

ТЕКСТ ДНЯ 1

Сердце - старая байка. Что-то продребезжало.
Сердце - ржавая банка. Вода бежала,
землю тревожа, счастье воображала.

Слишком уж повторяется - нет, неточно -
слишком теряется то, что любили в прошлом.
Медленно тая, тлея в воде проточной,
банка лежит в ручье, отвергая прочность:

снова весенней песни мотив блаженный
землю наполнит снами, обложит данью.
Годы прошли - я хочу признать пораженье,
не повторять уроков существованья.

В сердце ни грамма хлама - снегА и трАвы,
не тяжело на солнышке, хорошо.
Это железо может ещё порезать,
но в основном рассыпалось в порошок.

Банка лежит, солнце на ней трепещет.
Это дела погоды - весны, зимы.
Люди-вещи смотрят на вещи-вещи,
они пустые, то есть совсем как мы.

ЕКАТЕРИНА БОЯРСКИХ

ТЕКСТ ДНЯ 2

ПАМЯТИ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО

Всегда недооценивал
Арсения Тарковского
Думал, что это
Второстепенный поэт

Камень лежит у жасмина.
Под этим камнем клад.
Отец стоит на дорожке.
Белый-белый день.

Я представил
Как отец стоит на дорожке
И белый-белый день
Как мой, именно мой
Отец стоит на дорожке

И я представил
Как я вижу его
На белой дорожке
Вижу его
Подхожу к нему

Белый-белый день
Не было счастливей дня
Белый-белый день
Не было счастливей дня

В цвету серебристый тополь,
Центифолия, а за ней —
Вьющиеся розы,
Молочная трава.
Никогда я не был
Счастливей, чем тогда.

Так писал Арсений Тарковский

А я
А что мне сказать

Никогда я не был
Счастливым таким, как тогда
Никогда я не был
Таким счастливым
Конечно, не было никакого
Тогда
Но в каком-то смысле было
Вернуться туда невозможно
И рассказать нельзя
А всё-таки можно рассказать
Как был переполнен блаженством
Этот райский сад

Этот райский сад
Этот райский сад.

ДМИТРИЙ ДАНИЛОВ

Одним из главных русских литературных мифов является предполагаемое авторство М. А. Булгакова романа "Двенадцать стульев". Пришло время внести свой
детский лепт в эту харонью хавронью. Итак, отрывок из моей новой книги "Но как, Холмск?"


ДЕЛО О ЛИТЕРАТУРНЫХ АВСТРАЛОПИТЕКАХ.

В июне 1927 года, молодой, но уже не начинающий писатель Валентин Катаев взял в одной из башен аванс на создание сатирического романа о белом подполье. Сто тысяч рубликов.
К концу июля у Катаева осталось пятьдесят тысяч и острое нежелание писать сатирический роман о белом подполье. Все, на что хватило бывшего одессита – набросать сюжетный план.

Поиски бриллиантов , спрятанных в стул – это Валентину нравилось. Писать роман – нет. Валентину хотелось в драматурги, деньги были там.

В августе, изрядно нагрушившись спиртным (вот же прекрасный язык - это может быть как внутри, там и снаружи), Катаев пришел в редакцию газеты "Гудок" к своему младшему брату Петрову и предложил ему десять тысяч за работу литературного раба. Петров согласился, но стребовал с брата пятнадцать , потому что сам писать не собирался, но у него был лучший друг, Илья, который очень любил писать. До обморока, самозабвенно и взаимовыгодно. Потому что боялся публиковаться. Петров не боялся ничего.

Итак, высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам и Катаев тут же начал нервничать. Аванс возвращать было решительно нечем, срок сдачи романа заканчивался, в тюрьму не хотелось. К этому времени на руках оставалось ещё двадцать пять тысяч (нервы посуху не ходят!)

Катаев бросился к другу юности Юрию Олеше, тот как раз пропивал гонорар за роман "Зависть" и расхохотался в лицо Валентину в ответ на предложение написать ещё один роман за семь тысяч рублей.

– Семь? Тысяч? Принеси мне миллион на тарелочке с голубой каёмочкой, Валя, тогда и поговорим. Знаешь, сколько у меня ещё будет своих романов? Мир принадлежит мне!
– Ага, ага, да – грустно ответил Катаев и мысленно сел в тюрьму.
– А ты звонил красному графу? – спросил Олеша – Он за семь тысяч напишет два романа и сделает тебе скворечник.
– Я не птичник, я женщин люблю, – пробормотал Катаев, – но идея отличная.
– А ещё Миша очень нуждается. Все деньги барыгам отдает.
– Миша?
– Булгаков.

К вечеру будущий шедевр советской сатиры автономно писали Алексей Толстой, Михаил Булгаков, Петров с Ильфом, проспавшийся Олеша (впрочем, бросил вечером на фразе "По утрам Ипполит Матвеевич пел в уборной") и сам Катаев, от страха.

Через семь дней курьер-мотоциклетчик привез Катаеву первую главу романа Булгакова.

"В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми.
Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах".

В сопроводительном письме Булгаков объяснял Катаеву, что видоизменил сюжет, в Советскую Россию прибывает диавол со свитой, чтобы найти могущественный сатанинский артефакт, спрятанный в стул Великой Ведьмой Клавдией Ивановной. В поисках ему помогает безумный поэт-комсомолец Остап Бендер (псевдоним Иван Бездомный) .

В ответном письме Катаев предложил Булгакову оставить тему навсегда (это уже не тюрьма, тут расстрельная статья светит), а гонорар - просто оставить. Булгаков обиделся и не ответил

Не успел Валентин выдохнуть, как какая-то томная женщина в лентах принесла ему на дом целый фолиант от Толстого – красный граф писал быстро.
Катаев открыл текст на удачу:

"Разговор с умными дворниками, слабо разбиравшимися в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.
— Вот что, дедушки, — молвил он, — неплохо бы вина выпить.
— Ну, угости.
На час все трое исчезли, а когда вернулись назад, дворники были уже вернейшими друзьями молодого человека. Остап радостно изложил им идею полета на Марс, ядро которого, как он прочел в одной популярной брошюре, состоит из цельного бриллианта. Дворники хохотали, закрываясь рукавом.

— Хохлов, не согласитесь лететь со мной?
— Нет, Остап Ибрагимович, — важно ответил Хохлов, — не соглашусь, боюсь.
Бендер усмехнулся, хлебнул винца, покосился на Кузьмина:
— А вы, милый друг?
— Остап Ибрагимович, да я бы с радостью полетел, — жена у меня больная, не ест ничего. Съест крошку, — всё долой. Так жалко, так жалко…
— Да, видимо — придётся лететь одному"

Катаев стоял перед зеркалом. "Все надо делать самому, Валя" – повторял он себе уже час. Из зеркала на молодого, но уже не начинающего писателя смотрел странный седой длинноволосый человек со смеющимися глазами.
Катаев разбил зеркало. "Я знаю, кто я! Я знаю, кто я!"

В этот момент в дверь писательской комнаты робко просунулась вихрастая башка Жени Петрова.

– Братуууша! Мы тут это, как бы, закончили первую часть ... Почитаешь?