Категорически не хотел сегодня писать эту колонку сегодня. И личные причины, так сказать, и общественные - никак не могу принять как данность, что самый любимый день в году превратился в самый страшный даже на фоне бесконечной войны; день, когда ебнутые игроки в человеческий покер яростно вращают глазами, обещая пойти ва-банк, и мы надеемся, что это всё же блеф.

Потом заглянул в литературную хронику и как-то собрался. Там сегодня Томас Пинчон и Ромен Гари родились, а Гюстав Флобер и Роберт Хайнлайн умерли, все - мои любимые авторы, у всех отнюдь не сахарные биографии, как-то неудобно перед пацанами шланговать - вот и пишу эту колонку, смайл.

Времена не выбирают, как известно, но что можно отметить в нашем прекрасном отрезке жизни цивилизации - такого изобилия, такого богатства в выборе дерьма не было, наверное, никогда. Сорок сортов фашизма в витрине, пятьсот смертельных вирусов, искусственные интеллекты скоро будут драться друг с другом в наших гаджетах за нашу несвободу.

А контента сколько! Пищит, пузырится, воняет, радует глаз, разобраться бы только, какой. Где уж тут конкурировать старым добрым и не очень добрым текстам.

Тем не менее - давайте сегодня просто почитаем тут вышеупомянутых мастеров.

А завтра - будет завтра. Пусть будет день Победы не только в историческом смысле, но победы суетной и мелкотравчатой жизни над величественной и мразотной смертью.

Уже более года я «писал». Я измарал своими поэмами много школьных тетрадей. Стараясь придать им видимость опубликованных, я переписывал их печатными буквами.
– Да, я начал большую философскую поэму о странствии и переселении душ.
Она одобрительно кивнула.
– А в лицее?
– Мне поставили ноль по математике.
Мама задумалась.
– Они тебя не понимают, – сказала она.
Я был того же мнения. Упорство, с каким преподаватели естественных наук ставили мне нули, говорило об их крайнем невежестве.
– Они еще пожалеют об этом, – сказала она. – Твое имя когда-нибудь будет выгравировано золотыми буквами на стенах лицея. Завтра же я пойду и скажу им. . .
Я вздрогнул.
– Мама, я запрещаю тебе! Ты опять сделаешь меня посмешищем.
– Я прочитаю им твои новые поэмы. Я была великой актрисой и умею читать стихи. Ты станешь Д’Аннунцио! Виктором Гюго, лауреатом Нобелевской премии!
– Мама, я запрещаю тебе ходить туда.
Она меня не слушала. Ее взгляд устремился в пространство, а на губах блуждала одновременно наивная и счастливая улыбка, и в мареве будущего она уже видела своего сына зрелым мужчиной, медленно поднимающимся по ступеням Пантеона, – в парадной форме, увенчанного славой и осыпаемого почестями.
– Все женщины будут у твоих ног, – категорически заключила она, помахав в воздухе сигаретой.
Поезд, 12.50 из Вентимильи, проплыл в облаке дыма. Пассажиры у окон, должно быть, недоумевали, что именно седая дама и заплаканный мальчик так внимательно рассматривают в облаках.
Матушка вдруг забеспокоилась.
– Надо выбрать псевдоним, – убежденно сказала она. – Великий французский писатель не может иметь русское имя. Если бы ты был скрипачом-виртуозом, оно звучало бы, но для титана французской литературы это не годится. . .
«Титан французской литературы» полностью согласился и на этот раз. Вот уже полгода я часами просиживал в поисках псевдонимов, каллиграфически выводя их красными чернилами в особой тетради. Сегодня утром я остановил свой выбор на Юбере де ля Валле, но через полчаса поддался ностальгическому очарованию Ромена де Ронсево. Мое подлинное имя Ромен меня вполне устраивало. Но, увы, уже есть Ромен Роллан, а я ни с кем не был расположен делить славу. Все это было очень трудно. Парадокс с псевдонимом в том и заключается, что вы никогда не сможете выразить в нем всего, о чем мечтаете в глубине души. Я уже смутно предчувствовал, что для самовыражения в литературе псевдонима мало, а надо еще писать книги.

РОМЕН ГАРИ
"ОБЕЩАНИЕ НА РАССВЕТЕ"

В ту зиму, незадолго до Шестинедельной войны, мы с котом Петронием Арбитром жили на старой ферме в штате Коннектикут. Сомневаюсь, сохранился ли дом до сих пор. Он попал в зону ударной волны от Манхэттенского взрыва, а старые каркасные дома горят, как папиросная бумага. Даже если он и выстоял, вряд ли кому придет в голову арендовать его – в тех местах выпали радиоактивные осадки.

Но тогда нас с Питом он вполне устраивал. Водопровода там не было, и поэтому арендную плату не вздували; к тому же комната, служившая нам столовой, выходила окнами на север, а при таком освещении удобно чертить.

Существенным недостатком нашего жилища было множество наружных дверей – двенадцать, если считать дверь Пита. Я всегда старался устроить для него отдельный выход; здесь я вставил в разбитое окно нежилой спальни фанерку и вырезал в ней по ширине Питовых усов кошачий лаз. Слишком много времени я затратил, открывая дверь котам. Как-то я подсчитал, что с момента своего появления человечество провело за этим занятием девятьсот семьдесят восемь человеко-столетий. Могу показать выкладки.

Обычно Пит пользовался своей дверью, но категорически отказывался выходить через нее, как только выпадал снег. Тогда он принуждал меня открывать ему человечью дверь.

Еще пушистым шустрым котенком Пит выработал для себя простую философию, в соответствии с которой я должен был отвечать за жилье, пищу и погоду, а он – за все остальное. Особая ответственность, считал он, лежала на мне за погоду. А вы знаете, что зимы в Коннектикуте хороши только разве что на рождественских открытках.

Той зимой Пит взял за правило подходить к своей двери, обнюхивать ее – и поворачивать обратно. Его, видите ли, не устраивало противное белое вещество, покрывавшее землю и все вокруг. Он начинал приставать ко мне, чтобы я открыл ему человечью дверь, ибо был твердо убежден: хоть одна из дверей да должна открываться в лето. Поэтому всякий раз мне приходилось обходить вместе с ним все одиннадцать дверей и приоткрывать их по очереди, дабы он убедился, что за каждой из них та же зима. И с каждым новым разочарованием росло его недовольство мною.

И все-таки он оставался дома до тех пор, пока гидравлика естества не понуждала его выходить наружу. Когда он возвращался, льдинки на лапах стучали по полу, словно башмаки на деревянной подошве. Он свирепо посматривал на меня и отказывался мурлыкать, пока не слизывал льдинки, после чего милостиво прощал меня – до следующего раза. Но он никогда не прекращал искать Дверь в Лето.

РОБЕРТ ХАЙНЛАЙН

"ДВЕРЬ В ЛЕТО"

Мартинон попросил его говорить потише, опасаясь полиции.
– Так вы еще верите в полицию? А в сущности, почем знать, сударь, может быть я и сам сыщик?
И он с таким видом посмотрел на Мартинона, что тот сперва не понял шутки. Толпа оттеснила их, и всем троим пришлось стать на лесенке, ведущей к коридору, за которым находилась новая аудитория.
Вскоре толпа раздалась сама собой; некоторые сняли шляпы; они приветствовали знаменитого профессора Самюэля Рондело, который в широком своем сюртуке, с очками в серебряной оправе, сдвинутыми на лоб, страдая от одышки, медленно шел читать лекцию. Он был один из тех, кто в области права составлял гордость XIX века, соперник Цахариев и Рудорфов. Удостоившись недавно звания пэра Франции, он ни в чем не изменил своих привычек. Было известно, что он беден, и все относились к нему с большим уважением.
Между тем в конце площади раздались голоса:
– Долой Гизо!
– Долой Притчарда!
– Долой предателей!
– Долой Луи-Филиппа!
Толпа пришла в движение и, стеснившись у закрытых ворот во двор, не давала профессору пройти. Он остановился у лестницы. Вскоре он показался на третьей, верхней ступени. Он начал говорить; толпа загудела, заглушая его слова. Только что он был любим, а теперь его уже ненавидели, ибо он представлял собою Власть. Всякий раз, как он пытался заговорить громче, крики начинались опять. Он сделал широкий жест, предлагая студентам следовать за ним. Общий рев был ответом. Профессор презрительно пожал плечами и исчез в коридоре. Мартинон воспользовался местом, где он стоял, и скрылся в одно время с ним.
– Какой трус! – сказал Фредерик.
– Он осторожен! – ответил молодой человек.
Толпа разразилась аплодисментами. Отступление профессора было ее победой. Из всех окон выглядывали любопытные. Некоторые запевали «Марсельезу», другие предлагали идти к Беранже.
– К Лаффиту!
– К Шатобриану!
– К Вольтеру! – заорал белокурый молодой человек с усами.
Полицейские старались проложить себе дорогу и говорили как можно мягче:
– Расходитесь, господа; расходитесь по домам!
Кто-то крикнул:
– Долой убийц!
Со времени сентябрьских волнений это стало обычным бранным словом. Все подхватили его. Блюстителям общественного порядка гикали, свистали; они побледнели; один из них не выдержал и, увидев низенького подростка, подошедшего слишком близко и смеявшегося ему прямо в лицо, оттолкнул его с такой силой, что тот, отлетев шагов на пять, упал навзничь у лавки виноторговца. Все расступились; но почти тотчас же покатился и он сам, сбитый с ног каким-то геркулесом, волосы которого торчали из-под клеенчатой фуражки, точно свалявшаяся пакля.
Он уже несколько минут стоял на углу улицы Сен-Жак; быстро освободившись от широкой картонки, которую нес, он бросился на полицейского и, подмяв его под себя, изо всей силы принялся барабанить кулаками по его физиономии. Подбежали другие полицейские. Страшный детина был так силен, что для его укрощения потребовалось не менее четырех человек. Двое трясли его за шиворот, двое тащили за руки, пятый коленкой пинал его в зад, и все они ругали его разбойником, убийцей, бунтовщиком, и, растерзанный, с обнаженной грудью, в одежде, от которой висели клочья, он уверял, что не виноват; он не мог хладнокровно смотреть, как бьют ребенка.

ГЮСТАВ ФЛОБЕР

"ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ"

Ранее тем днем в венесуэльском консульстве дым стоял коромыслом. Из Рима в полдень с ежедневной дипломатической почтой поступила шифровка, предупреждавшая о вспышке революционной деятельности в районе Флоренции. Различные местные осведомители уже сообщали о высокой загадочной фигуре в широкополой фетровой шляпе – личность эта обреталась последние несколько дней поблизости от консульства.

– Будьте благоразумны, – увещевал Саласар, вице-консул. – Худшее, чего можно ожидать, – демонстрация-другая. Что они могут? Разобьют несколько окон, кусты потопчут.

– Бомбы, – вопил Ратон, его начальник. – Разор, грабеж, насилие, хаос. Они могут нас опрокинуть, устроить путч, поставить хунту. Где может быть лучше? В этой стране помнят Гарибальди. Взгляните на Уругвай. У них наберется много союзников. А у нас что? Вы, я, один конторщик-кретин да поденщица.

Вице-консул выдвинул ящик стола, извлек оттуда бутылку «Руфины».

– Дорогой мой Ратон, – сказал он, – успокойтесь. Этот людоед в обвислой шляпе может оказаться кем-то из наших – прислали из Каракаса за нами приглядывать. – Он разлил вино по двум бокалам без ножек, один протянул Ратону. – Кроме того, в коммюнике из Рима ничего конкретного не сообщалось. Эта загадочная личность там даже не упомянута.

– Он в этом деле, – сказал Ратон, прихлебывая вино. – Я наводил справки. Выяснил, как его зовут, а деятельность у него – теневая и незаконная. Знаете, как его называют? – Он театрально помялся. – Гаучо.

– Гаучо – это в Аргентине, – успокаивающе заметил Саласар. – А кличка может быть искаженным французским gauche. Может, он левша.

– Больше у нас ничего, – упрямо гнул свое Ратон. – Континент-то один и тот же, нет?

Саласар вздохнул.

– Ну и как вы намерены действовать?

– Обратиться за помощью к здешней государственной полиции. Какие тут еще могут быть действия?

Саласар вновь наполнил бокалы.

– Во-первых, – сказал он, – международные осложнения. Может встать вопрос о юрисдикции. Территория этого консульства – юридически земля Венесуэлы.

– Можно расставить вокруг нас кордон guardie, снаружи участка, – хитро сказал Ратон. – Так они будут подавлять бунт на итальянской почве.

– Es posibile, – пожал плечами Саласар. – Но во-вторых, это может означать потерю лица у высших эшелонов власти в Риме, в Каракасе. Мы легко выставим себя на посмешище, реагируя с такими тщанием и предосторожностями на простое подозрение, эдакую блажь.

– Блажь! – заорал Ратон. – Разве не видел я эту зловещую фигуру собственными глазами? – Ус его с одной стороны весь промок от вина. Он раздраженно его отжал. – Что-то затевается, – продолжал он, – что-то крупнее простого мятежа, крупнее, чем в одной стране. Здешний Мининдел за нами приглядывает. Не могу, конечно, говорить слишком уж неблагоразумно, но я в этом деле дольше вас, Саласар, и я вам сообщаю: до того как с делом этим покончат, нам придется волноваться не только из-за потоптанных кустов.

– Разумеется, – капризно вымолвил Саласар, – если я более не достоин вашего доверия…

– Вы не поймете. Вероятно, и в Риме не понимают. Вы обо всем узнаете в свое время. Довольно скоро, – мрачно прибавил он.

– Если бы речь шла лишь о вашей работе, я бы сказал: прекрасно – призывайте итальянцев. И англичан зовите, и немцев, мне-то что. Но если ваш прославленный путч не состоится, я при этом выглядеть буду так же скверно.

– И тогда, – хмыкнул Ратон, – этот наш идиот-конторщик сможет занять оба наших места.

ТОМАС ПИНЧОН

"V"

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН

Все такое интересное. Гильотинировали Лавуазье, Мемель, он же Клайпеда, сменил государственную принадлежность, однако пусть будет аптекарь Джон Пембертон из Коламбуса, штат Джорджия, который 8 мая 1886 года продал первый стакан "Кока-Колы". 

Пембертон, ветеран армии конфедератов, был тяжело ранен на войне и страдал хроническими болями. Как и многие ветераны, он пристрастился к морфию, но развилось привыкание и морфий уже не спасал. Тогда Пембертон стал экспериментировать с другими субстанциями. К тому времени уже давно стало популярным вино с добавлением экстракта листьев коки, так называемое "Вино Мариани", любимый напиток европейской интеллигенции, творческих кругов и даже римских пап. Один бокал "Вина Мариани", названного так в честь его создателя, французского аптекаря, содержал от 20 до 25 мг кокаина, а рекомендовали пить три бокала в день. Но кто, как говорится, считает. 

Пембертон прибавил к "Вину Мариани" экстракт африканского ореха колы, источник кофеина и экстракт дамиана, или тернеры раскидистой, хитрого растеньица из Мексики со многими приятными свойствами.

Первоначальная "Кока-Кола" была алкогольной, однако в 1885 году штат Джорджия принял сухой закон и Пембертон изменил рецепт напитка, взяв за основу газированную жженку и убрав дамиану(а жаль!).  Для новой версии бухгалтер Пембертона и придумал название «Кока-Кола», а сам Пембертон написал слова красивыми фигурными буквами, оставшимися частью торговой марки и после его смерти. 

Напиток продавали по 5 центов за стакан, как лекарство для лечения зависимости от морфия и опия для ветеранов войны, но Пембертону он не помог, как не помог его сыну Чарли, тоже пристрастившемуся к наркотикам. Они оба умерли в нищете. Перед смертью в 1888 году Пембертон продал рецепт "Кока-Колы" за 2300 долларов банкиру Эйзе Кэндлеру, а дальнейшее, как говорится, история

Мы прощаемся с вами до понедельника.

Берегите себя и своих.

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН

11 мая 330 года Византий, греческий город на берегу Босфора, известный с 7 века до нашей эры, мановением руки Константина Великого превратился в Новый Рим. Контроль над торговым путем из Средиземного моря в Черное был выгодным и важным делом и Константин в 324 году начинает превращать Византий в столицу Римской империи.

К тому времени тетрархия, новая форма правления Римской империи, установленная Диоклетианом, начала давать сбои. Тетрархи, распределенные по четырем "рабочим" столицам, интриговали друг против друга и в конце концов, их осталось только двое - Константин на западе и Лициний на востоке.

В 324 году при Хризополисе (современный район Ускюдар в Стамбуле) Константин победил Лициния и стал единоличным правителем империи. К тому времени Константин и Лициний уже подписали в 313 году Миланский эдикт, прекративший гонения на христиан в империи, а в 321 году Константин издает эдикт, разрешающий церкви владеть недвижимостью. Время катакомб ушло, старый Рим клонился к упадку и Константин хотел начать писать историю заново. В Новом Риме спешно возводились имперские сооружения и туда свозились картины и скульптуры.

Новым Римом город, правда, никто не называл, потому что после смерти Константина в 337 году он немедленно стал Константинополем и оставался таковым до своего падения. В честь основания города была воздвигнута порфировая колонна, которая и посейчас стоит на площади Чемберлиташ, бывшем форуме Константина, а под ее основанием император зарыл священный палладий, фигурку Афины Паллады, вынесенную Энеем из горящей Трои, а еще раньше - сброшенную Зевсом с Олимпа. Так-то!

Так получилось, что в середине мая у нас три дня памяти очень крутых, любимых многими и признаваемых почти всеми авторов - Янки Дягилевой, Венедикта Ерофеева и Алексея Цветкова. 9-ое, 11-ое, 12-ое.

При всей кажущейся разницы судеб и текстов есть у них несколько общих черт, весьма нехарактерных для представителей русской литературы.

И Яна Станиславовна, и Венедикт Васильевич, и Алексей Петрович - фигуры культовые, что на простом языке означает следующее - с физической смертью такого автора интерес к его произведениям и жизни только возрастает. Культовый - противоположность знаменитому. Знаменитый всегда работает на свой личный бренд (и как только подобные усилия заканчиваются - интерес читателей ослабевает), культовый - смотрит, как растет трава.

Второе объединяющее - невероятно небольшой массив. Тридцать, сорок, пятьдесят стихов - песен Янки, два, по большому счету, настоящих произведения Венички - "Москва-Петушки" и "Вальпургиева ночь". У Цветкова написанного много больше, но он и прожил большую жизнь, семьдесят пять лет, сделав в самые продуктивные годы жизни паузу в поэтическом творчестве на долгих семнадцать лет ( тут семнадцать дней не пишешь - уже колбасит, как анаконду на снегу).

Ну и почти самое главное ( главное,конечно, сами тексты и сегодня мы их вспомним и почитаем) - все три сегодняшних наших фигуранта - инновационные модели ролевые модели настоящей русской культуры, нечто такое, чего до них не было.

Янка Дягилева легализовала (и невероятными текстами, и смертью) самостоятельный путь женщины в рок-поэзии (да, и в целом, в рок-музыке). Да, можно выходить на сцену одной, да, можно заставить себя слушать, да, можно быть (по меткому замечанию Г. Немировой) безбытной, без дома, кастрюль, детей и котов.

Венедикт Ерофеев, как по мне, вообще в одно лицо собрал тот общественный вайб, который в американской литературе, например, растянут от начала странствий Джека Керуака до голливудского финала Чарльза Буковски. Пока вся литература либо славила трудовой и боевой подвиг, либо его же высмеивала, человек - пил и смотрел на мир как на путешествие снаружи и внутри.

А Алексей Цветков просто вернулся из небытия. Как Орфей. Никого из Аида не вывел, но, в отличие от сладкоголосого мифического певца, не сдался на милость собственному трагизму, а взял да и отменил знаки препинания в русской поэзии. И большие буквы. И моно.

А ещё - они все ужасно круто и роково ( не про музыку) трагичны, но и смешны же, как только есть для этого самый малый просвет.

Три воина надежды, как ни странно это звучит.

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН

Когда так хотел жениться, что попутно захватил целый остров. 12 мая 1191 года в капелле святого Георгия в Лимассольском замке король Ричард Львиное Сердце наконец-то обвенчался с Беренгарией Наваррской, поставив точку в десятилетней истории знакомства. Эти двое впервые встретились на рыцарском турнире в Памплоне, на родине Беренгарии, когда Ричарду было 23, а ей то ли 10, то ли 15 лет.

Через 10 лет, в 1190 году, Ричард, уже король, начинает переговоры о браке с Беренгарией, при этом уже будучи помолвленным с Аделью Французской, сестрой короля Франции Филиппа II Августа. Обещать - значить жениться, но у Ричарда были другие планы и, сославшись на то, что Адель состояла в связи с его покойным отцом Генрихом Вторым и даже якобы родила от него ребенка, он расторгает эту помолвку.

Бедную оболганную Адель в результате выдали замуж за мелкого французского графа, а Ричард, собравшись в крестовый поход, послал в Наварру за Беренгарией свою маму, Алиенору Аквитанскую. Последней к той поре было 70 лет, однако бодрости она нисколько не потеряла.

Алиенора довезла невесту сына до Сицилии, где стояла армия Ричарда. Там из соображений приличия Беренгарию разместили на своем корабле, а не вместе с женихом. В компанию ей дали сестру Ричарда Джоанну и все они поплыли в Святую Землю, но начался шторм. Кстати говоря, Ричард потом пытался выдать Джоанну замуж за брата Саладина, но она заупрямилась.

Корабль девушек выбросило на берега Кипра, где их взял в плен император острова византиец Исаак Комнин. Узнав об этом, Ричард мимоходом взял остров, заковал Комнина в серебряные кандалы из уважения к его статусу и обвенчался с Беренгарией.

Кипр же Ричард по широте душевной передал тамплиерам, а те, не обладая столь же щедрой натурой, продали его соратнику Ричарда Ги де Лузиньяну. Семья Лузиньянов в лице разных своих представителей правила островом до 1489 года.

Наталья Андреевна О'Шей рассказывает про литературу древней Ирландии

https://www.youtube.com/live/nA-9tJ8V3lg?si=kaGJzqMsw5SqSTYi

***

в феврале в белом боинге из фьюмичино
стонал желудок а мысли свистели мимо
торжествовала материя как учило
учение основоположников рима
то есть третьего рима три медведя в роще
в телекамеру а в пасти сестра их лыбедь
нам-то девки разносили харчи попроще
очень хотелось но блин не давали выпить

терпи овидий как суп изгнания редок
родина-смородина но внутри дрожало
в подлокотнике диво-радио для деток
про попугая tutto verde e l'occhio giallo
подпел им про попугая сиплым карузо
рылся в плохой но запрещенной гб книге
думал про себя что он это я как грустно
а кто был на самом деле теперь go figure

бывший я в воздухе где пели дети нато
вспомнил еще про крокодила в нильской пойме
il disait adieu à ses petits enfants но я-то
никаких детей за собой точно не помню
если и грешен вслепую в варшавском блоке
история прощает я возможно гений
автор да все вы помните писал о боге
и что жизнь состоит из сплошных совпадений

лети alitalia из никогда в завтра
аэропорт выстроен и стерильно вымыт
навстречу сразу огромный негр с гребнем в афро
здравствуй oh brave new world that has such people in it
забыть родину обезьянник даже тещу
прочь от этих совпадений в звездном пожаре
самолет не садится все трещит сквозь толщу
времени на соплях на единственной жабре

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ

АД-КРАЙ

Отдыхай, я молчу. Я внизу, в стороне.
Я в краю, где молчат. Я на самом краю.
Где-то край, где-то рай, где-то ад, где-то нет
Там, где край, там и ад. Там, где рай, там и нет ничего
Головою в порог — дверь закрой, не смотри
С башни вниз полетишь, если ветер внутри
Если нет, будешь камнем лежать под горой
Там, где празднуют пир при Луне упыри .
Я не знаю теперь — упаду, полечу:
Улететь нету сил, а лежать не хочу
Будет ночь — закричу, отвернусь, укачусь
Разобьюсь всё равно до утра
Постучу во все двери. Пройду по местам, где вас нет
Просто так — может встречу кого по пути
Поклонюсь до земли — головою в порог в третий раз —
Раза два мне ещё до пяти. До шести ещё три —
Будет срок и в острог
Тяжело здесь лежать, были б силы уйти
Или вниз, или с краю чуть-чуть отойти
Хоть на метр — присесть-посидеть-покурить
Может дух испустить, может, перевести...
Отдыхай, не всегда ведь со мною легко
Я не та, кто я есть. Я пока далеко
Я внизу в стороне. Я на самом краю.

ЯНКА ДЯГИЛЕВА

СЛОВО РЕДАКТОРА

Внезапно подумал, что весна-то уже заканчивается, а мы до сих пор ни в одном глазу. Не воспели её.

Холодно, как в Арктике, война, политики - дегенераты, рост цен на животное масло - всё это очень отвлекает.

Давайте попробуем?
Давайте попробуем.
Тема дня - весна.
Присоединяйтесь.

А пока дорогая редакция готовит для вас весенний спецвыпуск, давайте почитаем свежий выпуск

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН


Богоматерь явилась детям в португальской Фатиме, но хочется чего-то ещё более духоподъемного (извините). Поэтому история о человеке, решившем не сдаваться. 

Роберт Смоллс родился в рабстве в Южной Каролине и еще подростком стал работать в порту Чарльстона. К 1862 году он уже неофициально трудился лоцманом, потому что официально рабов до штурвала не допускали. Смоллс отлично знал тамошние воды и работал на канонерке "Плантер", которая ставила мины и патрулировала берега вокруг Чарльстона. Капитаном там был белый офицер, но экипаж состоял из афроамериканцев.

С апреля 1862 года Смоллс стал думать о побеге. Корабли северян стояли в семи милях к северу от Чарльстона, но по дороге туда надо было миновать форт Самтер с его артиллерией. 12 апреля 1862 года на "Плантер" загрузили 4 пушки и почти 100 килограмм боеприпасов. Канонерка стояла в гавани Чарльстона и трое белых офицеров ушли домой ночевать. Смоллс предварительно попросил у них разрешения на семейный визит и получил его. Жены и дети экипажа уже их навещали и офицеры ничего не заподозрили. Когда все семьи оказались на борту, в три часа ночи 13 мая Смоллс вывел канонерку на рейд Чарльстона и пошел на север. 

Корабль миновал форт Самтер в 4.30 утра, подняв все нужные сигналы и появился перед линией северных кораблей, сменив флаги конфедератов на белые. "Плантер" привез северянам не только оружие и боеприпасы, но и военно-морские шифры конфедератов и карту расстановки мин вокруг Чарльстона.

Подвиг Смоллса сподвиг президента Линкольна разрешить афроамериканцам записываться в армию, а сам Смолл прослужил всю войну лоцманом на флоте северян, в том числе и за штурвалом "Плантера", став его капитаном.

После войны он научился читать и писать, открыл школу для афроамериканцев в Чарльстоне и был избран сначала в конгресс штата, а потом и в Палату представителей  США. 

Уж и лед сошел, и сады в цвету.
Богородица говорит сынку:
— Не сходить ли, сынок, сегодня мне
В преисподнюю?
Что за грех такой?
Видишь, и день какой!
Пусть хоть нынче они не злобятся
В мой субботний день, Богородицын!
Повязала Богородица — белый плат:
— Ну, смотри, — ей молвил сын. — Ты ответчица!
Увязала Богородица — целый сад
Райских розанов — в узелочке — через плечико.
И идет себе,
И смеется вслух.
А навстречу ей
Реет белый пух
С вишен, с яблонь…

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

Мы предложили нашим любимым авторам ответить на два вопроса :

1. Кому бы Вы доверили идеальное описание весны, выберите одного поэта и одного прозаика.
2. Пять главных слов весны.

Первым отвечает прозаик и драматург МИХАИЛ КАЛУЖСКИЙ

Идеальное описание весны в поэзии уже сделано сто с небольшим лет назад
Томасом Стернзом Элиотом в первых шести строках "Бесплодной земли":
April is the cruellest month, breeding
Lilacs out of the dead land, mixing
Memory and desire, stirring
Dull roots with spring rain.
Winter kept us warm, covering
Earth in forgetful snow, feeding
A little life with dried tubers.
Или, в переводе Андрея Сергеева:
Апрель, беспощадный месяц, выводит
Сирень из мертвой земли, мешает
Воспоминанья и страсть, тревожит
Сонные корни весенним дождем.
Зима дает нам тепло, покрывает
Землю снегом забвенья, лелеет
Каплю жизни в засохших клубнях.
Вот это “mixing memory and desire” - пожалуй, лучшее, что можно сказать про
весну.

Что же до прозы, то тут я бы безоглядно доверился Чехову. Что-то вроде того, что
он пишет Суворину в свою первую мелиховскую весну в 1892:
“6 март. Мелихово.
Я уже в ссылке. Сижу в своем кабинете с тремя большими окнами и
благодушествую. Раз пять в день выхожу в сад и кидаю снег в пруд. С крыш
каплет, пахнет весной, по ночам же бывает мороз в 12–13 градусов.

Настроение пока хорошее.
Ужасно много хлопот. Чистим, моем, красим, обновляем кое-где полы, переносим
кухню из дому в людскую, ставим скворешни, возимся с парниками и проч. Если
бы я не был занят своим делом, то весь день проводил бы на дворе”.

Ещё цитата из Чехова, письмо Суворину от 17 марта 1892:

Жить в деревне неудобно, началась несносная распутица, но в природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своею поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава. День тянется, как вечность. Живешь, как в Австралии, где-то на краю света; настроение покойное, созерцательное и животное в том смысле, что не жалеешь о вчерашнем и не ждешь завтрашнего. Отсюда издали люди кажутся очень хорошими, и это естественно, потому что, уходя в деревню, мы прячемся не от людей, а от своего самолюбия, которое в городе около людей бывает несправедливо и работает не в меру. Глядя на весну, мне ужасно хочется, чтобы на том свете был рай"

Пять слов? Запах, свет, грязь, аллергия, нетерпение.

Саундтреком к этому ответу на ваши вопросы звучит страшная песня "Воплей
Видоплясова", которую знают все - но, кажется, не вслушиваются в слова,
особенно в последний куплет:
Всесвіту пронизливий,
Відкрий правди трішечки:
“Чи мене не вистачить
Загинути по весні?”

Продолжает тему весны поэт и художница АЛЕКСАНДРА КОЛИДЕНКО с ответами на вопросы редакции и личным весенним текстом

1. Кому бы Вы доверили идеальное описание весны, выберите одного поэта и одного прозаика.
2. Пять главных слов весны

1 Афанасий Фет, Константин Паустовский.

2 Надежда, Воскресение, капель, жизнь, первоцвет.


ЖИВАЯ ВОДА

Когда уходит контражур ,
Дуга воды не сыплется  потоком света
Свинцовой дробью режут жемчуга:
«Быть мимолетной красотой, свобода ль это?»
Но скатам крыш прилична тишина,
И молча мокрая земля хранит ответы
От времени, когда умрет весна,
До времени , когда вернётся лето.
Механика апреля в том,
Что нет механик ближе к раю.
Искрящееся умирая
Живым становится листом
Услышанным в ещё слепом апреле,
Когда не снежно землю целовал.
Плод дуба горек , плод берёзы мал.
Пригоден в пищу только плод капели.

ВЕСНА И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ

По дороге в инфекционную больницу
под этим океаном голубизны
пестрящим облаками гонимыми с северо-востока —
холодный ветер. По сторонам дороги —
бесконечные пустые поля
коричневые от сухого бурьяна. Местами

пятна стоячей воды
отдельные высокие деревья

Вдоль всей дороги розовая, красноватая
узловатая, вертикальная, ветвящаяся
живая плоть кустарников и деревьев
с мертвыми коричневыми листьями, а под ними
безлиственные побеги —

безжизненные на вид, бессильные,
ошеломленные приходом весны —
В этот новый мир они вступают нагие,
закоченевшие, не уверенные ни в чем,
кроме того, что вступают в него. Вокруг
все тот же привычный, пронизывающий ветер-

Сегодня трава, завтра
это окажется кудрями дикой моркови
один за другим они обретают определенность
Это ускоряется: форма листа, рисунок

Но пока что оцепенелая торжественность
вступления — хотя глубокая перемена
произошла уже с ними: вцепившись в землю,
пробуют шевелить корнями, начинают пробуждаться.

УИЛЬЯМ КАРЛОС УИЛЬЯМС
(перевел В. Британишский)