"Пятая Волна" поздравляет с Днём и новой книгой нашего дорого автора БОРИСА ХЕРСОНСКОГО

* * *

Видно слишком спокойно мы жили в последние годы.
Годы плыли вдоль жизни, как белые пароходы,
именно «паро», не «тепло», не «атомо», ибо пар
хотя и горяч, но лёгок и безопасен,
хороши матросы, и офицер прекрасен −
в белой форме, с бородкой, подтянут и сухопар.

Вниз по течению времени − загребают колёса,
ударяет колокол, труба, что твоя папироса,
которую курит двигатель паровой,
открыта палуба, и стоят под навесом
нарядные мысли и вдаль глядят с интересом,
все мысли − прямые и ни одной кривой.

Знаю − я не пишу стихи, а рисую картинки,
не говорю, а повторяю быстро и без запинки
то, что выучил прежде на молочный зубок,
который выпал, а выросший постоянный
мучил болью и был удалён, окаянный,
и за окном царил нерушимый совок.

Видно слишком спокойно мы жили и не тужили,
соседки-портнихи мамам нарядные платья шили,
солнце всходило по расписанию календаря,
времена сменяли друг друга, как стражи у мавзолея,
и люди росли не шалея и не болея,
в долг не давая и лишнего не беря.

Я не пишу стихи, но картинки мои красивы,
как базарные, яркие детские примитивы,
полный альбом и пятёрка в каждом углу.
И где то спокойствие, где та яркая ясность,
где белый нарядный пар и его безопасность,
где мысли привыкшие к спокойствию и теплу?

АВТОР НЕДЕЛИ
ЮЛИЯ ПИКАЛОВА

БЕЗ СЛОВ

Книгу должен писать читатель.
Лучший читатель читает закрыв глаза.
М. Цветаева


Слышать – шёпоты трав,
Слышать – скрежеты льдов,
Гулы глубоких руд.
Тот в поэзии прав,
Кто сумеет без слов:
В музыку заберут.

Он бессловесен, дух.
Он обнимает – всех,
Он поведёт – двоих.
Я обращаюсь – в слух,
Я обращаюсь – в смех,
Я обращаюсь – в стих.

Всеми всплесками век,
Всей текучестью рук
Главное изреки:
Я из тысячи рек
Распознаю, о друг,
Голос твоей реки.

Мы прощаемся с вами до понедельника.

Берегите себя!

СЛОВО РЕДАКТОРА

Залетаем в зиму, как всегда, в надежде ее пережить и добраться до новой весны.
Доберутся не все, но все мы, живые, полны планов, надежд и желаний.
Двигаться через зиму мы будем уже без великого нашего Тома Стоппарда, ушедшего из жизни в субботу.
Хотя почему без него?
Его тексты, его театр, его кино - с нами .
Жизнь продолжается , как написал однажды Джордж Харрисон, с тобой и без тебя.

Сегодня на канале мы вспомним лучшие работы Стоппарда, побеседуем с поэтессой Юлией Пикаловой, ну и что-то ещё придумаем.

Перезимуем.

1967 год


Гильденстерн (подбрасывая монету). Нервотрепка как вид искусства.
Розенкранц. Орел. Гильденстерн (бросая следующую). Или просто везенье.
Розенкранц. Орел. Гильденстерн. Если только я верно определил.
Розенкранц (поднимает взгляд на Гильденстерна). Семьдесят шесть - ноль.
Гильденстерн встает, хотя идти некуда. Он бросает, не глядя, через плечо монету; его внимание привлекает окружающая обстановка - вернее, отсутствие таковой. Орел. Гильденстерн. Менее закаленного человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере в смысле теории вероятности. (Бросает монету через плечо и идет в глубь сцены.) Розенкранц. Орел. Гильденстерн, исследуя глубину сцены, бросает через плечо еще две монеты, одну за другой. Розенкранц объявляет каждую из них "орлом".
Гильденстерн (задумчиво). Теория вероятности, как кто-то остроумно заметил, исходит из предположения, что если бы шесть обезьян (удивляясь самому себе)... если бы шесть обезьян...
Розенкранц. Играем? Гильденстерн. Были бы что?
Розенкранц. Так ты играешь?
Гильденстерн (понимая). А, да. (Кидает монету.) Закон средних чисел, если я правильно понимаю, означает, что шесть обезьян, будучи подброшены вверх достаточно высоко, должны примерно так же часто шлепнуться на спину, как и...
Розенкранц. Орел. (Он подбирает монету.) Гильденстерн. Что даже на первый взгляд не является глубокой мыслью. Даже без обезьянок. То есть на это никто не поставит. То есть я-то, может, и поставлю, но кто другой... (Кидает монету.)
Розенкранц. Орел. Гильденстерн. ...Не так ли? (Бросает монету.)
Розенкранц. Орел.

(перевод сами знаете чей)

1968 год


Райли. Ты же понимаешь. Если бы у толпы не было зрелищ, знаешь, что
было бы? Да они бы их скинули в момент. Прямо с Вестминстерского моста, окружили бы парламент и всех бы повесили. Вот зачем выбирают депутатов в
парламент - нужно, чтоб было кого повесить в случае чего. (Встает в
торжественную позу.) Джентльмены! Футбол или анархия!
Эйбл. Сейчас в гольф больше играют.
Райли. Что?
Эйбл. В гольф, говорю, играют.
Райли. Правильно. (Задумчиво.) На все нужно время, чтобы развиться.
Если бы в гольф играли до Рождества, знаешь, кто правил бы страной?
Эйбл. Кто?
Райли. Ты.
Эйбл. Никогда бы не подумал.
Райли. Как только толпа начинает волноваться, те им сразу футбол
подсовывают. А он душит революцию в зародыше. Ты заметил, что с каждым годом
футбольный сезон начинается раньше, а заканчивается позже?
Эйбл. Нет.
Райли. А я заметил. Правительство все рассчитало. Они знают, что
делают, понятно?
Харри. Это точно.
Райли. Теперь понимаешь что к чему, а?
Харри. Понятно.
Райли. Правительство все рассчитывает.
Харри. Знают, чего делают, не дураки.
Райли (с презрительной усмешкой). Иллюзии! Иллюзии на пустом месте. А
еще удивляются, почему страна проваливается к чертям собачьим. Частная
инициатива приносится в жертву бюрократии. Нет национальной гордости, нет
патриотизма. Устои расшатываются, посредственность процветает, труд мастера,
ремесло обесцениваются, предаются интересы простого изобретателя.
Харри. Ужасно. Я считаю, виновата молодежь.
Кармен. Образование виновато.
Харри. А церковь куда смотрит?
Кармен. А семьи во что превращаются?
Харри. Профсоюзы распоясались.
Кармен. Измена в Королевском флоте.
Харри. Долой бомбы!
Кармен. Отменить розги!
Харри. Всем сплотиться!
Кармен. Простого человека ни во что не ставят!
Харри. Супермаркеты!
Кармен. Пластмассой все завалили!
Харри. Страна проваливается в тартарары. Где же наше былое величие?
Райли. Посмотрите на японцев!
Харри. Да, японцы молодцы!
Райли. Они не забывают о скромном маленьком изобретателе.
Харри. Все японские изобретатели маленькие.
Кармен. Они вообще все маленькие.
Харри. Даже очень маленькие. Коротенькие.
Райли. Маленький человечек!
Харри. Маленький народ!
Райли. Посмотрите на транзистор!
Харри. Очень маленький.
Райли. Японцы молодцы!
Кармен. Пигмеи тоже маленькие.
Харри. Зато храбрые.
Кармен. Бесстрашный народ.

(перевод А. Качерова)

1968 год


Через двустворчатое окно входит леди Синтия Малдун. Это красивая женщина, ей
за тридцать. На ней платье для коктейлей, она нарядно причесана, в руке у
нее теннисная ракетка. На Бердбута она также производит неотразимое
впечатление. Он приподнимается, потом падает в кресло с разинутым ртом.

Синтия (входит). Саймон!

Увидев друг друга, Саймон и Синтия драматически застывают на месте.

Мун. Леди Малдун.
Бердбут. Нет, я хочу спросить: кто она такая?
Саймон (бросаясь вперед). Синтия!
Синтия. Не говори пока ничего, просто обними меня.

Саймон сжимает ее в объятиях и, как говорится, впивается губами в ее губы.
Пока поцелуй длится...

Бердбут. Она прекрасна - видение вечной грации, поэма...
Мун. Кажется, она ошеломлена.

Синтия порывисто высвобождается из объятий.

Синтия. Нам нельзя вести себя так!
Саймон. Нам нечего стыдиться.
Синтия. Но, дорогой мой, это же безумие!
Саймон. Да! Я безумно в тебя влюблен!
Синтия. Прошу тебя! Вспомни, где мы находимся!
Саймон. Синтия, я люблю тебя!
Синтия. Не надо - я люблю Альберта!
Саймон. Он мертв! (Встряхивает ее за плечи.) Тебе понятно? Альберт
мертв!
Синтия. Нет, я никогда не перестану надеяться! Пусти меня! Мы не
свободны!
Саймон. Мне все равно: мы созданы друг для друга, если бы только мы
встретились вовремя.
Синтия. Ты животное, Саймон! Ты воспользуешься мной и отбросишь прочь,
как отбросил от себя многих и многих.
Саймон. Нет, Синтия, ты способна сделать меня лучше!
Синтия. Ты безжалостен - такой сильный, такой жестокий...

Саймон порывисто целует ее.

(перевод С. Сухарева)

1971


Фут (торжествующим тоном). Реджиналд Уильям Харрис?
Харрис. Мейфкинг-Виллас, тридцать семь.
Фут. Вы говорите с офицером полиции, а не надписываете конверт. Будьте
добры отвечать на вопросы в том порядке, в котором они задаются.
Харрис. Прошу прощения.

Фут поворачивается к Харрису спиной, обозначая этим, что начинает все
сначала, и рявкает.

Фут. Реджиналд Уильям Харрис!
Харрис. Здесь.
Фут. Где вы живете?.. Ну вот, вы опять за свое!!!
Мать. Кто это такой?
Фут. Я старший инспектор Фут.
Харрис (с широкой восторженной улыбкой поднимается на ноги). Фут из
И...
Фут (кричит). Молчать!

Фут вновь начинает ходить, почти ничем не выдавая своего волнения. На
бормотание матери он никак не реагирует.

Мать. А теперь мне можно взяться за инструмент?

Фут подходит к Холмсу и негромко спрашивает.

Фут. Все точно? Вы не упоминали про фрукты.
Холмс (жалобно). Было столько всего другого...
Фут. Лучше осмотрите помещение.
Холмс. Да, сэр.

Телма, забыв о принципе невмешательства, поднимает голову и произносит.

Телма. Боюсь, здесь немного не убрано.
Фут (резко). Ничем не могу помочь. Знаете ведь, как говорят: белье
должно быть свежим, ведь нельзя знать заранее, когда попадешь под машину.
Так с вами и получилось.

Харрис вновь поднимается.

Харрис. Минуточку. У вас есть ордер на обыск?

Холмс замирает.

Фут. Да.
Харрис. Можно посмотреть?
Фут. В настоящий момент у меня его нет под рукой.
Харрис (недоверчиво). Вы не можете найти ордер на обыск?
Фут (ровным тоном). Когда я входил, он был при мне. Должно быть, я его
уронил. Осмотрите помещение, Холмс.

(перевод С. Сухарева, фото Н. Халезина)

ПЯТЬ ВОПРОСОВ ПЯТОЙ ВОЛНЫ
ЮЛИИ ПИКАЛОВОЙ


1. Юлия, привет. Вот все же странное место русская литература. Когда я узнавал у главного редактора "Пятой Волны" Максима Осипова список авторов журнала, я, услышав Ваше имя, был уверен, что давно Вас знаю и читаю. Потом убедился, что нет и нет. Потом начал читать, схватил пару первых своих Ваших стихотворений, думаю, что за бабуйня, неужели человек настолько хороший, смайл. Потом попросил книгу – и завис, какой шикарный автор. При этом я интересуюсь предметом, стараюсь следить за всем спектром. Очень странное чувство. Поэтому спрошу так – ты чувствуешь себя частью какой-то общности в рамках занятий литературной практикой или бродишь одна, (не)видима и (не)слышима?

Привет, дорогой Юрий, и спасибо за добрые слова – я даже, кажется, почувствовала ту самую общность, о которой Вы говорите/ ты говоришь. Дело в том, что начала писать стихи очень поздно, первый выход к публике состоялся в 2014 в радиопередаче Михаила Казиника (огромная ему благодарность, он вдохновил меня продолжать), первая публикация в «толстом журнале» случилась в 2015 – и в этот же год я окончательно уехала из России. Поэтому то, что называют «литературным процессом», было для меня чем-то герметичным, а я находилась вне. В моей жизни не было ЛИТО, походов по редакциям, общения с другими homo scribens на чтениях, книжных ярмарках, фестивалях. Соответственно, и меня никто не знал! Любя поэзию, я иногда ходила послушать, скажем, Сергея Гандлевского, и мне даже повезло немного пообщаться с Алексеем Цветковым и Бахытом Кенжеевым – но ходила я просто как слушатель, это было сродни посещению театра. У меня и сейчас довольно умозрительное представление обо всём этом, оно складывается в основном по соцсетям - но, как я вижу, эти круги важны и облегчают жизнь.
Зато! – мне очень везло! Дам только один пример. Когда у меня набралось какое-то количество стихотворений, я (святая наивность) решила не мелочиться и написать сразу в крупные журналы: «Неву», «Звезду», «Новый мир», «Знамя». Я понятия не имела, как правильно с ними общаться, и (опять наивность) взяла абсолютно разные стихи – юмористические, пейзажную лирику, интимную, философскую: мол, могу так, могу эдак, что вам больше подойдёт? Поэтому граничит с чудом, что их взяла «Нева»: тогдашний главный редактор Наталья Гранцева, добрая ей память, смогла составить из этого что-то осмысленное. Так понемногу стали появляться публикации, потом был фестиваль «Эмигрантская лира» в Бельгии, когда я впервые смогла поговорить с другими пишущими, на этом фестивале меня заметили и пригласили выступить с авторским вечером в Музее Цветаевой, там меня, в свою очередь, заметила «Литературная газета» - словом, информация начала расходиться, как медленные круги по воде. И вот дошла до Вас (улыбаюсь).
Я не чувствую потребности во что бы то ни стало везде проникнуть. Например, со дня основания «Пятой волны» я говорила себе: это близкий мне журнал, нужно послать им стихи! Не прошло и пары лет, как я… нет, не послала стихи, а написала Максиму Осипову в мессенджер с вопросом, можно ли отправить подборку, и просьбой ответить, подойдёт ли она. Максим ответил мне, незнакомке, быстро и приветливо. Однако я ещё целый год ничего не посылала, и не потому, что было нечего.
Я сейчас живу на озере в Италии, уединённость мне очень подходит. Русского литературного сообщества – такого, как в Америке, Канаде, Германии, Израиле – здесь нет, но благодаря переводам я теперь вхожу в сообщество итальянское, общаюсь больше, чем в русскоязычном пространстве, и принимают меня с большей открытостью. Но это большая отдельная тема.

2. Очень банальный вопрос дальше, но нужный. Кто Вы, как бы Вы описали себя во Вселенной и литературе прямо сейчас? Ну и расширяя вопрос – нужен ли поэту исключительный , эксклюзивный опыт жизни, или достаточно наблюдений и внутренней работы?

Прямо сейчас? Я витязь на распутье. Я только что закончила рукопись второй русской книги, она будет – на мой взгляд – весьма отличаться от первой («Первой»)). Оба раза случалось так, что я вроде бы не собиралась составлять книгу, вдруг – бац! – ощущала сильнейшую внутреннюю потребность, садилась и делала. И каждый раз это становилось неким итогом, «отчётом» за жизненный период. Я не знаю, что будет дальше, куда я пойду в своих творческих поисках.
После написания «Первой» я бы ответила Вам, что ощущаю себя приёмником-передатчиком, стихи тогда писались взахлёб. Новая книга – «Руины речи», когда «взахлёб» невозможен, непонятно, каким языком писать о беде, накрывшей нас в 2022, и сложно даже дышать. Представление можно будет получить в подборке, которая скоро выйдет в «Пятой волне».
Да, я считаю, что поэту нужен опыт жизни («Поэзия – это опыт», как говорил Рильке устами своего героя), но к этому опыту я отношу и внутреннюю работу – то, что ты всерьёз пропустил через себя, присвоил – то есть, сделал своим. Тогда ты получаешь право об этом писать, тогда – получается честно.

3. У Вас очень классическая русская литература, смайл. Очень правильная большая книга текстов, я прямо даже не понимаю, с чем я в ней могу быть не согласен. При этом – ну вот здесь можно было резче, здесь активнее, здесь злее. Вы добрая или добренькая? Аккуратненькая, смайл? Влияет ли долгая жизнь в эмиграции на этот фактор?

Точно не добренькая, с ухмылкой говорю я, и не сентиментальная – хотя и чуткая (странно и неуютно говорить о себе). Добрая ли? Надеюсь, что да, хотя и недобрая тоже. Пусть ответом станет подборка, которая выйдет в «Пятой волне».
Эмиграция, думаю, влияет только на более сложное обрастание связями, о котором уже говорила.

4. Мир прекрасной природы, мир музыки, мир живописи у Вас очень глубоко проработаны. А вот личное, от чувств до целей и ценностей, надо выкапывать и собирать по фрагментам. Хорошее воспитание, страх пускать читателя слишком далеко или ещё какое-то условие такой вот лирики?

Надо же, а мне, наоборот, каждый раз кажется, что я слишком себя выдаю! Я человек довольно закрытый, сижу на озере / починяю примус – а, делясь стихами, часто чувствую себя голой. Не обнажённой (романтичное слово), а именно голым человеком, беззащитным, со всеми несовершенствами, на которого можно показывать пальцами, о котором можно отпускать шуточки.
И потом, когда я говорю о той же природе, музыке, живописи – разве я не говорю при этом о себе? Мне очень понравилась Ваша реплика в нашей переписке, когда я назвала себя незнакомым человеком, а Вы ответили: «Вы не незнакомый человек, я Вашу книгу прочел». Я нередко чувствую, что внимательные читатели знают обо мне то, что скрыто даже от близких, очень потаённые движения души и даже факты биографии.
Правда, я всегда могу выйти из положения, сославшись на лирического героя. Помните, у Цветаевой: «Слава Богу, что есть у поэта выход героя, третьего лица, его. Иначе — какая бы постыдная (и непрерывная) исповедь. Так спасена хотя бы видимость.»
В качестве подтверждения своих слов, если это не противоречит принципам Вашей рубрики, я дам ссылку на одно стихотворение. Текстом было бы долго, лучше поделюсь коротким видео. Стихотворение называется «Бетховен». Понимаю, что прозвучит пафосно, но в данном случае скажу правду: Бетховен – это я.

5. Единственная моя реальная претензия к Вашим текстам - обилие эпиграфов. Такое ощущение, что зачастую они нужны не для подсвечивание смыслов текста или показа изначального импульса создания, а для того, чтобы опереться на авторитет. Отсюда и вопрос - кто Ваши ориентиры в поэзии, мертвые и живые, кого Вы любите до дрожи, чье влияние по ходу литературной судьбы ощущали?

О, эпиграфы – это моя страсть и слабость! Я чувствую – и хочу передать это чувство и другим – что есть общее поле, в котором мы все работаем. Ноосфера. Единая ткань. Эпиграфы, включение цитат непосредственно в стихи (как в «Бетховене»), аллюзии – служат этому. Когда я работала над «Первой», провела эксперимент: если прочитать только эпиграфы к главам – получится довольно связный сюжет. Так что можно вообще не читать стихи, или вообще не читать эпиграфы – кому что нравится (смеюсь).
Поэты, которые всю жизнь со мной – это Цветаева, Мандельштам, Пастернак: как стихи, так и проза, и жизнь их. Мне также очень близки Алексей Цветков, Лев Лосев. Есть также поэты, которые на какой-то период – месяцы, годы – захватывают меня чрезвычайно сильно, а потом немного отпускают, но остаются жить в глубине сердца. И ещё один человек, хотя и не поэт, оказывал и оказывает влияние на мою литературную судьбу. Его имя у меня уже звучало, это Бетховен.

Человечество существует так долго, что в любой день года можно найти, кого помянуть добрым тихим словом. Мы - горюющая цивилизация. Старые мертвые борются за наше внимание с новыми мертвыми. Нас много, а их тьмы. Сто миллиардов.

Но парадокс в том, что мы думаем о них, как о живых. Иногда они - наши враги, но чаще мы все же думаем о друзьях. И в этом - одна из наших главных надежд на продолжение жизни этого сумасшедше прекрасного вида.

Сегодня день памяти двух невероятных писателей - поэта Афанасия Фета и мультимастера слова Роберта Льюиса Стивенсона. Начнем со второго. Как по мне, это квинтэссенция писателя. Стивенсон прожил короткую жизнь, сорок четыре года, всю жизнь адски болел, создал одно из главных произведений литературы вообще - великий хай-концепт "Остров Сокровищ", роман-лабиринт, если вы думаете, что это простая история про поиски пиратского клада, то вы ... Короче, это сложнее "Моби Дика", просто классно написано. Плюс ещё два хай-концепта, "Джекил и Хайд" и "Клуб самоубийц", плюс гора прекрасных романов, повестей , рассказов и великий "Вересковый мед".

Он такой классный, потому что такой разный. А такой разный, потому что всю свою жизнь был ребенком с широко раскрытыми глазами. А не муму. И я сейчас - не о несчастной собачке, смайл.

Афанасий Фет мог бы стать персонажем Стивенсона. Двойная судьба, невнятная карма, трагические смерти любимых женщин, борьба, боль... И простые платиновые тексты. Я пришел к тебе с приветом, блин. Рассказать, что солнце встало, блин.

Вот вы давно приходили к любимому человеку с приветом и рассказом о рассвете?

Но как, Холмс!

Нам, погрязшим в автофикшне по самые помидорки бытия, очень трудно справиться с такими людьми, как Фет и Стивенсон. Очень.

Чтобы не быть столь дико нудным, расскажу байку. В городе, где я имею честь проживать, дал в свое время последний концерт великий композитор и пианист Ференц Лист. Ничего трагического, это был последний чёс маэстро по местам проведения больших маневров императорской кавалерии, после последнего концерта Лист жил ещё долго и вполне счастливо. Но больше не стучал по клавишам, только иногда дирижировал.
Так вот, "борзовиком", распространителем билетов на этот концерт был молодой офицер Афанасий Фет.

Говорят , неплохо поднялся на проценте, смайл.

Живём день.

ПРЕМЬЕРА ТЕКСТА

Сегодня у нас тизерная глава новой крупной прозы ИВАНА ПОЛТОРАЦКОГО


РАДОСТИ И ОГОРЧЕНИЯ АНСЕЛЬМА КЕНТЕРБЕРИЙСКОГО

Ансельм Кентерберрийский – воображаемый святой, живший в 1010 –
1111 гг. от Рождества Христова.
Ансельм родился с даром письменной
речи и с самого рождения вёл дневник ежедневных радостей и огорчений.
За 101 год своей жизни он не пропустил ни одного дня без строчки в своём
дневнике, а после смерти вознёсся на небо и там продолжил вести записи
в облачном режиме. Тексты публикуются прямо из облака.
*
Сегодня Ансельм Кентерберрийский проснулся и сразу же начал жить.
1. Радость: как-то так я явился на свет.
1. Огорчение: от воспоминаний о вчерашней смерти болит голова.
*
Сегодня Ансельм Кентерберрийский проснулся, вышел из пещеры и
увидел, что город застраивает реку.
2. Радость:
– Избы избыточны – посмеялся он свежеобретённой фонетике.
2. Огорчение:
– Жалко пейзажики – заплакал он от сочувствия к пойманной пойме реки.
*
Сегодня Ансельм Кентерберрийский проснулся и пошёл на торг, на рынок,
где внезапно встретил отца Перпендикула, славного своими неистовыми
проповедями. Они мирно выпили чаю и поговорили о музыке и ненасилии.
3. Радость: встречи!
Но святой Ансельм почти опаздывает на мессу в местных горах.
3. Огорчение: время и очень медленный ослик.
*
Сегодня Ансельм Кентерберрийский проснулся и пошёл по снегу в горнюю обитель. Когда снег закончился, он вышел на проталину и как
заправский моряк воскликнул:
– Земля, земля!
И тут же упал на родную землю, по-моряцки обнимая и целуя её.
4. Радость: чистого снега.
4. Огорчение: до моря ещё далеко.

(продолжение, возможно, в одном из бумажных номеров "ПЯТОЙ ВОЛНЫ")

Самый приятный момент в этой работе ( помимо ваших лайков, конечно, на кои вы не так чтобы щедры, тхагага) - когда большая редакция присылает вёрстку нового номера.

Подумаешь, скажете вы, очередной номер одного из журналов, журналов много, читать - не перечитать. Да и кому сейчас это надо - читать. Риллсы же есть. Ну а если и читать - что-то проверенное временем, любимое, или новое, но понятное, жанровое, чтобы проскакивало. Гекльберри Финн так говаривал - не люблю, мол, со стола есть, салфеточки, вилочки, а главное - все приготовлено. То ли дело на помойке - все в кучу слиплось, соками пропиталось, проскакивает не в пример легче.

Если что, это не я, это Гек. Кстати, вот интересное - Марк Твен написал несколько романов ( не самых удачных), о дальнейшей жизни и судьбе Тома Сойера. Однажды журналистка спросила его, а что дальше стало с Гекльберри Финном. Ничего, ответил Твен, Гек исчез.

Мы сейчас немного в шоке. В глобальном. Всемирном. Мы наблюдаем, как на наших глазах исчезает вся наша дурацкая культура. Наши книжки, наши фильмы, наши песни. Как это плохо сделано по сравнению с блестяшками искусственного интеллекта, как это триггерно, кюхельбекерно и скучно. Читать грустное, смотреть длинное, слушать царапучее. И ведь мы только на старте цунами контента из наших попиндикулярных палочек и нашего же тысячелетнего говна, только теперь - и с запахом жасмина.

Поэтому каждый новый журнал пока ещё прямоходячих авторов, лишенных перьев, - это даже не линия сопротивления, это линия жизни.
И ищешь в буквах чудо.
И оно есть в этом номере, смайл.
Простите, сегодня не самая веселая колонка получилась

До выхода нового номера журнала Пятая Волна осталось девятнадцать дней.

И он - зайчик.

Так как у нас была объявлена неделя прозы, рискнем предложить вам свой топ-тен лучших рассказов в истории человечества.

На десятом месте невероятный "ТЕДДИ" Дж. Д. Сэлинджера. Опубликован он в 1953 году. Главный герой рассказа, мировая знаменитость, вундеркинд Тедди, в начале истории стоит в каюте парохода на саквояже своего отца. Конец истории - как по мне, одно из самых жутких описаний смерти. А может, и самое жуткое.

"По трапу в носовой части он поспешно спустился на прогулочную палубу. Не задерживаясь, он устремился дальше вниз, все так же быстро, на главную палубу. Затем на палубу А. Затем на палубу В. На палубу С. На палубу О.
Здесь трап кончался, и какое-то мгновение Николсон стоял в растерянности, не зная, как ему быть дальше. Но тут он увидел того, кто мог указать ему дорогу. Посреди перехода, неподалеку от камбуза, сидела на стуле стюардесса; она курила и читала журнал. Николсон подошел к ней, коротко спросил о чем-то, поблагодарил, затем прошел еще несколько метров в сторону носовой части и толкнул тяжелую, окованную железом дверь, на которой было написано: К БАССЕЙНУ. За дверью оказался узкий трап, без всякой дорожки.
Он уже почти спустился с трапа, как вдруг услышал долгий пронзительный крик, - так могла кричать только маленькая девочка. Он все звучал и звучал, будто метался меж кафельных стен"

Обязательно прочтите, если ещё не читали. А если читали и считаете "Тедди" достойным нашего топа - ставьте сердце.

Всегда, кстати, ставьте сердце, иначе игра не имеет смысла.

Во дни сомнений , во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины – галактики 4763Х, одна ты мне надежда и светлана – о, великий и могучий литературный календарь.
А чего, петляем, прикрываясь корпулентными Великими, норм тема.
Сегодня день рождения Федора Тютчева и день памяти Александра Дюма. Невероятно люблю обоих (хотя первого мне официально любить нельзя), маяки с юношества и, что характерно, по сей день. И люди интересные, и тексты прекрасные.

Но как же так, воскликнете вы, как можно любить столь высокое и столь попсовое. Нет, никто особо не кричит, но мне нужен этот мунк для повышения градуса колонки.

Можно.

И Дюма не настолько развлекателен, как кажется, если проглотить его в детстве, и запомнить только звон шпаг и штрих-код на плече Миледи. Он невероятно тонкий и умный. Как Арамис.

Добрый день, любезный д'Артаньян, — сказал Арамис. — Поверьте, я очень рад вас видеть.
— И я также, — произнес д'Артаньян, — хотя я еще не вполне уверен, что передо мной Арамис.
— Он самый, друг мой, он самый! Но что же могло внушить вам такие сомнения?
— Я испугался, что ошибся комнатой, и решил было, что попал в помещение какого-то духовного лица, а потом, увидав вас в обществе этих господ, впал в другое заблуждение: мне показалось, что вы тяжело больны.
Оба черных человека поняли намек д Артаньяна и угрожающе взглянули на него, но д'Артаньян не смутился.
— Быть может, я мешаю вам, милый Арамис? — продолжал д'Артаньян. — Судя по всему, вы исповедуетесь этим господам.

Арамис слегка покраснел.

— Мешаете мне? О нет, напротив, любезный друг, клянусь вам! И в доказательство моих слов позвольте мне выразить радость по поводу того, что я вижу вас здоровым и невредимым…

«Наконец-то догадался! — подумал д'Артаньян. — Что ж, могло быть и хуже».

— Ибо друг мой недавно избежал великой опасности, — с умилением продолжал Арамис, указывая на д'Артаньяна двум духовным особам.
— Возблагодарите господа, сударь, — ответили последние, дружно кланяясь д'Артаньяну.
— Я не преминул это сделать, преподобные отцы, — ответил молодой человек, возвращая им поклон.
— Вы приехали очень кстати, любезный д'Артаньян, — сказал Арамис, — и, если примете участие в нашем споре, вы нам поможете своими познаниями. Господин настоятель Аденского монастыря, господин кюре из Моидидье и я — мы разбираем некоторые богословские вопросы, давно уже привлекающие наше внимание, и я был бы счастлив узнать ваше мнение.
— Мнение военного человека не имеет никакого веса, — ответил д'Артаньян, слегка встревоженный оборотом, который принимал разговор, — и, поверьте мне, вы вполне можете положиться на ученость этих господ

Ну не чудо ли, смайл?

Да и Тютчев, при всей своей Горации (это такая грация человека, обдумывающего общие законы Вселенной), весьма читабелен даже в двадцать первом веке. А его любовные тексты девице Денисьевой не уступают лучшим образцам жанра.

Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой иx пламенно-чудесной,
Когда иx приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг...

Но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенныx ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.

Огнь! Мое любимое слово этой осенью.

Нет высокой и низкой литературы. Есть та литература, которая делает тебя лучше, и та – что делает хорьком и скунсом. Кусаться и вонять. С видом хорошего, чуть уставшего человека.

"Довлатов родил Гришковца, Гришковец родил Славу Сэ, Слава Сэ родил Цыпкина".

Это мантра. Редакция не несёт никакой ответственности за трансцендентальную медитацию.

Продолжим, помолясь, наш топ-тен рассказов

На девятом месте детективный шедевр Г. К. Честертона "Сломанная шпага". Виртуозно написанная история безумия и предательства, исполненная в двух противоположных сеттингах - морозной ночи на мемориальном кладбище и жаркого дня на поле битвы.

"Звездный свет очерчивал своим серебряным карандашом массивную металлическую фигуру простертого на земле солдата, сильные руки были сложены в вечной мольбе, а большая голова покоилась на ружье. Исполненное достоинства лицо обрамляла борода, вернее, бакенбарды в старомодном, тяжеловесном вкусе служаки-полковника. Мундир, намеченный несколькими скупыми деталями, был обычной формой современных войск. Справа лежала шпага с отломанным концом, слева — Библия. В солнечные летние дни сюда наезжали в переполненных линейках американцы и просвещенные местные жители, чтобы осмотреть памятник. Но даже и в такие дни их угнетала необычайная тишина одинокого круглого холма, заброшенного кладбища и церкви, возвышавшихся над чащами.
В эту темную морозную ночь, казалось, каждый бы мог ожидать, что останется наедине со звездами. Но вот в тишине застывших лесов скрипнула деревянная калитка: по тропинке к памятнику солдата поднимались две смутно чернеющие фигуры. При тусклом холодном свете звезд видно было только, что оба путника в черных одеждах и что один из них непомерно велик, а другой (возможно, по контрасту) удивительно мал. Они подошли к надгробью знаменитого воина и несколько минут разглядывали его. Вокруг не было ни единого живого существа; человек с болезненно-мрачной фантазией мог бы даже усомниться, смертен ли он сам. Начало их разговора, во всяком случае, было весьма странным. После минутного молчания маленький путник сказал большому:
— Где умный человек прячет камешек?
И большой тихо ответил:
— На морском берегу.
Маленький кивнул головой и, немного помолчав, снова спросил:
— А где умный человек прячет лист?
И большой ответил:
— В лесу."

Ставьте сердце, если согласны с попаданием этого рассказа в топ лучших.
А если не читали - мы не в силах вам помешать это сделать.

Мы не устанем повторять

https://www.5wave-ru.com/subscription

Дорогая редакция прощается с вами и надеется на новую встречу в понедельник.

Берегите своих и себя!